sontucio (sontucio) wrote,
sontucio
sontucio

This journal has been placed in memorial status. New entries cannot be posted to it.

Categories:

Записки сумасшедшего. Часть 1.

Сегодня я начинаю публиковать в своем журнале не совсем обычный дневник, он написан человеком, проведшем несколько лет в советской психиатрической клинике. Попал он в туда по приговору суда. За какие такие прегрешения не скажу, читайте сами. Скажу только, что на мой взгляд, человек он куда более адекватный чем большинство троллей встречающихся в Живом Журнале.
В отличие от иного рода медицинских учреждений в психушке лично мне бывать не доводилось, ну разве что в качестве любопытного посетителя и то с краеведческими целями. Да и большинству читателей полагаю также не доводилось. Так что полагаю данный дневник будет вам интересен. Записки сумасшедшего или годы, которые потрясли меня, из-за чего я поседел.




Предисловие

Прошу простить меня за некоторые неточности, которые могут встретится в этом рассказе, так как я знал об этом или со слов тех больных, которые находились в этой психиатрической спецбольнице, или видел и прочувствовал все сам. Я, также никогда не читал личных дел этих больных, которые находились в этой больнице, и были спрятаны за семью замками в кабинете у врачей. Многое о больных я знал из их слов, из слов других больных или из слов их родителей

Больше всего я знал о врачах и санитарах-зэках. Ну и, конечно же, я никогда не читал того, что было написано в определении суда, которое приходило с документами этих больных при поступлении их в эту психиатрическую спецбольницу, кроме своего определения суда.

Дни в этой психиатрической спецбольнице шли похожие один на другой и так тянулись годы, которые прошли там. Для нас привыкших к покойной размеренной жизни, даже какая-то мелочь казалась чем-то необыкновенным и огромным. Даже мельчайшее событие, произошедшее у нас на отделении, мы воспринимали, как что-то чрезвычайное.

Я не писатель и опыта у меня не было ни какого, и написал это только для того, чтобы люди знали о тех садистах, которые есть и в нашей стране, а не только были в фашистской Германии. Дай им побольше воли, и они бы и у нас сделали бы печи для того, чтобы сжигать людей. Я был коммунистом, и мне вбивали в голову веру о прелестях в коммунистическом рае и о гуманизме в нашей стране, но это все блеф.

ХОЧУ ПОБЛАГОДАРИТЬ ВСЕХ ДРУЗЕЙ, ЗНАКОМЫХ И РОДСТВЕННИКОВ, КАК ЖИВЫХ, ТАК УЖЕ И УМЕРШИХ ЗА ТО, ЧТО ОНИ ПОДДЕРЖАЛИ И МЕНЯ И МОЮ МАМУ.
Я БЫЛ В СТРАШНОМ АДУ.
Я БЫ НЕ ВЫДЕРЖАЛ ВСЕГО ЭТОГО И НЕ ВЫШЕЛ БЫ ИЗ ЭТИХ СТЕН, ИЗ ЭТОГО АДА, ЕСЛИ БЫ НЕ СОСЕДИ.
ИХ ПОЗДРАВЛЕНИЯ И ПРИВЕТЫ, КОТОРЫЕ ОНИ ПЕРЕДАВАЛИ МНЕ ЧЕРЕЗ МАМУ, А ТАКЖЕ ПИСЬМА И ОТКРЫТКИ, КОТОРЫЕ ПРИХОДИЛИ ОТ НИХ ПОДДЕРЖАЛИ МЕНЯ В ТЯЖЕЛУЮ МИНУТУ.
ОГРОМНОЕ СПАСИБО ИМ, ЗА ВСЕ ТО, ЧТО ОНИ СДЕЛАЛИ.
НИЗКО КЛАНЯЮСЬ ИМ В НОГИ.

ГЛАВА ПЕРВАЯ
г. МОГИЛЕВ 4 января 1980 года. Психиатрическая спецбольница.
Местонахождение этой спецбольницы и москвичи попавшие в Белоруссию.


То, что происходило на спецу (психиатрической спецбольнице) трудно описать, а еще труднее поверить в то, что такое происходило в СССР в 1980 году. Эта спецбольница находилась на окраине города Могилева на территории следственного изолятора УЖ 15 ИЗ4. в трехэтажном здании. В этом здании находилось три отделения: первое, второе и третье. Это заведение было окружено трехметровым забором, на котором сверху была, натянута колючая проволока, на углах были вышки с часовыми, вооруженными автоматами. Внизу прокопана контрольно-следовая полоса, а на стене натянута проволока, по которой пропущено высокое напряжение. Все это еще огорожено сеткой с колючей проволокой. Там регулярно, через несколько часов, проходил разводной с овчаркой на поводке. Прибыл я туда утром 4 января 1980 года с группой в количестве 14 человек. В этой больнице в то время из Москвы находилось человек 60 (шестьдесят). Они были разбросаны по всем отделениям. Попали мы - москвичи в Белоруссию - в Могилев только потому, что в 1980 году в Москве должна была состояться Олимпиада, и всю Москву очищали ото всех социально неблагополучных. Тюрьмы, пересылки, психбольницы и зоны были переполнены. Старались подобрать всех бомжей, проституток, тунеядцев, карманников, псих больных и всех тех, кто мог бы не понравиться и представлял социальную опасность. Старались показать образцово - показательный коммунистический город. Были посажены все, кого можно было посадить. Со мной на отделении были из Москвы или Московской области: Аляутдинов, Князев, Бурцев, Андрейчик, Мартынов, Борисов, Лисненко, Смеречинский, Баев, Кабанов, Трутутушкин, Сурков. Потом прибыли еще: Романов, Орлов, Панюшкин, Миронович.

Второе отделение


Поступив в этот следственный изолятор мы прошли санобработку, парикмахер выбрил все волосы, потом мы помылись, все наши вещи забрали, а нас одели в пижамные штаны и куртку без пояса. После санобработки попал я во второе отделение, которое располагалось на втором этаже больничного корпуса. Заведующей отделением была Тамара Павловна по прозвищу “Пальма”. Многое для меня было непривычно. Сначала я сторонился всех и не мог общаться ни с кем. Я не мог осознать еще того, кто, я и кто, окружающие меня люди.

Я думал, что они больные и преступники, а я не отношусь к их числу. Я удивлялся тому, как некоторые окружающие меня больные хвалились друг перед другом тем, что они сделали и мечтали о том, что сделают в будущем. Держали в этой психиатрической спецбольнице очень долго. Многие, из местных белорусов, находились в ней от 7 до 10 лет - процентов 75.

Так называемыми санитарами у нас были заключенные этого следственного изолятора, которые, вместо того, чтобы быть на зоне, остались отбывать свой срок при этой спецбольнице. Для них это был рай - они отнимали передачи у больных, да и питались они нашей пищей, забирая самые лучшие куски, а не баландой. Я впервые столкнулся и увидел то, насколько люди могут быть, жестоки друг к другу. Для меня это все было дико. Эти санитары (зеки) могли просто так избить больного, для того, чтобы показать свою силу и власть, да и просто поиздеваться над больным. Я в душе все это тяжело переживал и очень часто конфликтовал с санитарами, так как не мог мириться с этой жестокостью.

Мне бывшему члену партии, которому годами вбивали в голову, что наше государство самое гуманное в мире, казалось, что такого не может быть в нашей стране, что на такое способны только фашисты в их застенках - так издеваться над тяжелобольными людьми. Но я глубоко заблуждался, узнавая с каждым днем все больше и больше.

Побоище – избиение больных санитпрами зэками


В то время, когда произошло массовое избиение больных, старшим по смене санитаров был белорус по фамилии Илюшонок. Он отличался очень большой жестокостью к больным. Перед моим прибытием на спецбольницу, до конца декабря 1979 года он был бугром (бригадиром) хозобслуги (зэков). По его вине произошло массовое избиение больных сразу на двух отделениях этой больницы.

Санитары (зэки) били больных руками, палками и ногами (на ногах были кирзовые сапоги или ботинки, носки, которых обделаны железом, которые носят грузчики). Произошло это 26 или 27 декабря.

Произошло это все так: на первом отделении был больной по фамилии Дрейер. Ростом он был метра два и физически был сильным. Он подошел к двери палаты (камеры) и балуясь с кем-то из больных, надавил на дверь (дверь толщиной 15 см, оббитая железом и замок как в тюрьме), а так как замок был плохой, дверь распахнулась, и больной выскочил в коридор.

Хотя в коридоре находилось четыре санитара, один из них, испугавшись, нажал кнопку сигнализации, которая находилась на стене. После этого сигнала, как по тревоге прибежало человек 100 (сто) санитаров (зэков) и начали избивать больных этой палаты, начиная с Дрейера. Войдя во вкус, ”ведь аппетит приходит во время еды”, санитары (зэки) стали открывать одну палату за другой и избивать других, ни в чем не повинных больных. Досталось всем, некоторые больные пытались спрятаться под кроватью, но это не спасало. Так они избили всех больных этого отделения - человек сто или чуть больше. Этого показалось им мало, так как это было, как развлечение, и бугор Илюшонок повел всю “гоп стоп” кампанию выше на другой этаж. На втором этаже, когда они позвонили в дверь, их не пустили, так как там дежурила ментовка. Они не стали с ней спорить и пошли этажом выше. На третьем этаже дверь открыла медсестра, она тоже не хотела их пускать, но бугор пригрозил ей, что заберет всех санитаров и оставить ее одну с больными. Медсестра сдалась и пустила “дикую орду” на третье отделение. Там они тоже устроили побоище, перебив всех больных, то же человек сто (100). Для санитаров - зэков это была разминка, развлечение. Уйдя после этого с отделения, перебив двести (200) человек, они пришли опять на следующий день, опять на первое отделение и повторили то же самое. Тот больной (Дрейер) из-за которого все началось, был, избит так, что его увезли в больницу и вскрывали брюшную полость, так как был отбит весь кишечник. Его родным, чтобы те не подали в суд из-за этого, пообещали выписать его с первой комиссии. Так это и произошло. Больные, бывшие на той вольной больнице, куда его выписали, сказали, что он умер в 1982-1983 году. После побоища, которое произошло, больные стали жаловаться своим родителям, которые к ним приезжали, особенно москвичи. Приехала комиссия из Москвы, и наступило небольшое затишье, санитары-зеки стали меньше распускать руки, чтобы показать свою силу.

Очень хорошим санитаром был Анашкевич - он был какое-то время старшим смены на нашем отделении. Он с сочувствием относился к больным. Его даже старые больные вспоминали в 1985 году, спустя пять лет.
Как я бвл избит

Санитары стали с первого дня мне угрожать, но я не думал, что это может кончится для меня плохо. Очень скоро и мне пришлось познакомиться с тем, как они могут усмирять больных. Это произошло через несколько дней после моего прибытия в больницу. Один из санитаров, который был моложе меня вдвое, стал материться и оскорблять меня. Я вынужден был ответить ему в той же форме, тогда он мне пригрозил, но я не обратил на это внимания.

Как-то идя в туалет, я проходил мимо умывальника, и вдруг чьи-то руки затащили меня туда. Там находилось два санитара-зека и Илюшонок. Они стали избивать меня. Я с большим трудом вырвался от них и побежал по коридору в сторону кабинета заведующей отделением. Постучав в дверь, я вошел в кабинет, следом за мной вошли эти санитары-зэки. Я спросил у заведующей и врачей, находившихся там: ”Неужели это Освенцим, а не советская больница, если зеки избивают больных?“ Заведующая попросила меня показать место на моем теле, где меня били. Я поднял рубашку и показал свой живот, который от побоев был красный. Заведующая сказала мне, что я оговариваю санитаров, и нарочно натер свой живот. Сказала, чтобы я уходил из кабинета, и сразу же назначила лошадиную дозу аминазина, который только несколько дней назад отменили мне (всем прибывшим в больницу сразу же назначали первичный курс аминазина). Так меня кололи непрерывно три месяца, пока не перевели во вновь открытое отделение.

Четвертое отделение

Новое отделение открыли в тюремном корпусе на третьем этаже. В этом помещении сделали капитальный ремонт перед нашим переездом и после этого его проветривали. Когда нас туда перевели в отделении, было очень холодно, хотя мы и перешли туда 26 марта. Это стало четвертым отделением этой спецбольницы.

Туда перевели 75 (семьдесят пять) человек с трех отделений больницы. В основном это были больные, у которых были самые тяжелые статьи УК. Заведующим отделением стал Подобед Владимир Семенович по прозвищу “Боксер”. Отделение состояло из 6 (шести) палат, сестринской, аминазиновой, столовой, раздатки, туалета, умывальника, комнаты сестры-хозяйки, врачебного кабинета и прогулочного дворика. Прогулочный дворик был длинной 6 (шесть) и шириной 5 (пять) шагов. Это была как бы комната, но без крыши и сверху, вместо крыши на ней лежала решетка, с ячейкой десять на десять и панцирная сетка. Пять палат было по 30 (тридцать) кв. м, а одна, пятая палата - 10-12 кв. м.

Условия содержания.

Наше отделение находилось на последнем этаже этого следственного изолятора (тюрьмы), из-за этого летом стояла страшная жара (крыша - это бетонное перекрытие покрытое рубероидом и залитое сверху битумом, без чердака), а зимой было очень холодно. Сами врачи ходили зимой в телогрейках на отделении, и у них в кабинетах было по два электронагревателя.

В камере в 1980 году не открывались даже форточки. Из-за того, что в камере было 16 (шестнадцать) человек, стояла такая духота, что нечем было дышать. С 1981 года стали летом открывать окна с 9 утра до 21 часа вечера, но все равно стояла ужасная духота. Вентиляции никакой, воздух спертый, пахло, черт знает как - мочой, выделениями тела и лекарствами. Зимой стоял холод, так как батареи были еле теплые - в кочегарке, при этом следственном изоляторе, экономили уголь и топили только днем, пока в тюрьме и больнице была администрация, а к вечеру батареи уже были холодные. Из-за этого в камере было очень холодно, хотя давали по два одеяла или одеяло и телогрейку, это не спасало, так как были страшные сквозняки из-за того, что окна не заклеивались и были большие щели в рамах. Ночью на потолке конденсировалась вода и капала вниз, а в некоторых местах на потолке висели сосульки.

Стены и потолок из-за повышенной сырости начинал покрываться серо-зеленой пленкой (плесенью) и к весне все это становилось серо-черным. Зимой форточки вообще не открывались, и в камере стоял какой-то смрад, из-за чего врачи приходя на обход, спешили выскочить быстрей за дверь. Так продолжалось до 1983 года, пока не подключили тюрьму к городской теплоцентрали, тогда стало теплее в палатах (камерах).

В отделении было от 75 до 85 человек. В те месяцы, когда было максимальное количество больных, кровати, ставились почти вплотную, в 30-ти метровую палату ставилось по 17 кроватей, а в 12-ти метровую - 8 кроватей. Клали по три человека на две кровати, одеваться приходилось часто стоя на кровати, так как расстояние между кроватями было сантиметров двадцать, а надо было одеваться сразу двум больным, а то не успеешь сходить в туалет.

Распорядок

Распорядок дня в этой спецбольнице был такой: в 6 часов был подъем. Нас поднимали санитары-зэки и, если кто-то не поднимался, санитары поднимали его кулаком по бокам, и нас больны, по две палаты выпускали в туалет. В двух палатах находилось человек 30 - 35 больных. В умывальнике зимой стоял холод, как на улице, потому что дверь, соединяющая коридорчик умывальника с прогулочным двориком, была заменена решеткой, и очень часто зимой краны с водой были замерзшие. В умывальнике было всего три раковины и четыре унитаза и выстраивалась очередь, чтобы помыться и оправиться. Санитары нас всегда подгоняли. Мылись только холодной водой, горячей воды не было никогда, а зимой, если не замерзали краны - ледяной водой. В 8-8.30 был завтрак и нас по две палаты выпускали в столовую. В 9.00 медсестра ходила по палатам и разносила с двумя санитарами-зэками лекарства. В 10.00 был обход врачей три раза в неделю. Они заходили в палаты, смотрели на состояние больны и спрашивали у кого какие есть вопросы. Если были нарушители порядка, их вызывали на “ ковер ”- в кабинет врача. Если была работа, то мы - больные в 10.30 выходили на работу. Работали мы в столовой. В 12.30 был обед. С 14.00 до 16.00 был мертвый час. С 16.00 до 18.00 опять была работа, если был материал для работы. В 18.30 - 19.00 был ужин до 20.00. С 20.00 до 21.00 мы смотрели телевизор. В 22.00 у нас был отбой.

Слушая песню Шуфутинского “Таганка” я не понимал смысла слов, которые были в этой песне:
”...Таганка. Все ночи полные огня...”

Только в этой спецбольнице я понял, что это такое. Всю ночь в камере горела лампочка от 25 до 40 ватт, и так как нервы были на пределе, то заснуть было очень тяжело, хотя больные пытались накрыться и одеялом и подушкой, но все равно излучение доходило до воспаленных мозгов и заснуть было невозможно.

Прием лекарств

ХХочу рассказать о процедуре приема лекарств. В 9.00 нам развозили лекарства - это так называемые нейролептики и транквилизаторы, кто не сталкивался с ними, желаю, чтобы никогда в жизни с ними не столкнулся. Это делала медсестра и два санитара (зека). Давали очень большие - лошадиные дозы Аминазина (хлорпромазин), Неулептил (перициазин), Тизерцина (левомепромазин), Галоперидола (галофен), Моден-де-по, Мажептил (тиопроперазин) и другую гадость. Больной должен был положить таблетку в рот и запить ее водой из кружки, потом санитар заставлял больного открыть рот, и запускал туда свои пальцы, приподнимая язык больного.

Не известно, что он делал своими руками до этого, настолько они были грязные. Не дай бог, чтобы у больного нашли лекарство под языком, тогда больного после того, как раздали лекарства, вели на укол. Кололи больному лошадиную дозу Аминазина, после которой он не в состоянии был дойти до палаты и часто терял сознание. Проверять стали потому, что больные выбрасывали таблетки в форточку. За зиму таблетки, попадая в снег, лежали до весны, когда начинал таять снег, под окном был рассыпан, как бы “горох” эти таблетки. Дикие голуби-сизари, поклевав этот “горох" падали мертвыми. Под окнами лежали мертвые голуби и куча таблеток. Из-за этого стали проверять рот у больных.

Нейролептики и транквилизаторы - это ужасная вещь. Одному больному дали лекарство - Моден-де-по (Франция) и он после двух приемов этого лекарства забыл свое имя, кто он и вообще перестал разговаривать на полгода. Галоперидол тоже был не сахар. Дозу этого лекарства давали большую и вообще-то его должны давать с циклодолом, но циклодол не давали больным, а давали санитарам. Они выпьют штук десять и кайфуют.

Галоперидол действовал так: после его приема больного сводила, как бы судорога, было перекошено лицо, тело и сведен и высунут язык. У больного был сведено горло, и он из-за этого хрипел. Смотреть на такого больного было страшно. Сколько перевидал я больных и, сколько искалеченных судеб. Как тяжело эти люди мучились отрезанные от внешнего мира. Хотя в уголовном кодексе и в определении суда пишется, что с больных уголовная ответственность снята и они освобождены из-под стражи, на этой психиатрической спецбольнице охраняли сильней, чем заключенных. Сначала менты на вышках, потом вольные санитары и медсестра, а потом санитары-зеки.

Испытание новых лекарств

За то время, пока я находился в этой психиатрической спецбольнице я наблюдал, как проделывался эксперимент по испытанию не опробованных лекарств. На тех больных, у которых не было родственников, или к тем, к кому не приезжали родные, несколько раз проделывался этот эксперимент. Эти больные были, как подопытные кролики. Но здоровье не купишь, им приходилось только расплачиваться. С утра, когда начинали разносить лекарства, этим больным давали другие лекарства и говорили, что врач назначил более лучшее лекарство, более дорогое и импортное. Это длилось где-то неделю. Я видел, как мучились эти люди от головных болей, лицо у них было какое-то серое. Через неделю эти лекарства отменяли. Жаловаться этим больным было некому и невозможно.

Еще я слышал от медсестры, которая работала в Гродненской детской психиатрической больнице о том, как однажды на детях испытали какую-то микстуру, после которой они потеряли сознание и их с большим трудом откачали.

Прогулка

Прогулка у нас была поздней весной, летом и ранней осенью. Зимой прогулки почти и не было. Больные просились, но их не выпускали. На прогулку выводили в три смены - с 10.00 до 11.45 часов, с 14.30 до 16.30 часов и с 16.30 до 18.00 часов. Места гулять было очень мало, так как выпускали сразу по 30 (тридцать) человек, а места не было, ведь прогулочный дворик был шагов 5 (пять) на 6 (шесть). Оттого, что большая часть больных курила, в воздухе стоял смрад от дыма, и везде было наплевано. В последний год помимо того, что над головой была решетка 10 х 10 см., натянули еще панцирную сетку, как на кровати, да еще пустили гулять собаку сверху, так что иногда нам на голову лилась собачья моча.

Я в связи с тем, что я работал все эти годы практически не выходил на прогулку. Иначе бы я “посадил” свои легкие в этом табачном дыму. Они и так были больные с детства.

Проблема – как попасть в туалет?

Попасть в туалет было очень трудно, даже если заболел живот. Стоит у глазка камеры санитар-зэк и говорит: ”Хочу пущу, а хочу не пущу”. Он выпускал только тогда, когда ему что-то дашь. Очень часто приходилось терпеть от отбоя до подъема - с 10.00 часов вечера до 6.00 часов утра. Порой уже было невмоготу, зажмешь в руках член, и слезы выступают на глазах. Многие больные очень часто оправлялись прямо в камере. Сначала это можно было сделать в корзинку из-под мусора, но потом по совету одного больного-козла (Орлова) в этих корзинах пробили отверстия с двухкопеечную монету, и это стало невозможно делать. Хорошо, если сможешь припрятать полиэтиленовый пакет, но часто во время шмонов их отбирали. Один больной по фамилии Свистунов за месяц до отъезда домой стал мочиться ночью под линолеум у кровати. Это обнаружилось только после его отъезда. Линолеум весь прогнил, даже бетон весь стал крошиться. Пришлось менять в этом месте кусок линолеума, и замазывать, цементом пол.

Я и многие другие больные старались объяснить заведующему, что не в силах терпеть, что это не водопроводный кран, который можно открыть и закрыть, когда нужно, но он оставался к этому безразличным.

Питание и отравление пищей

Кормили нас три раза в день. Питание было очень плохое, помимо того, что все то, что нам полагалось, нам не додавали, нам давали некачественную пищу. Почти каждую неделю у больных был понос - хотя пищу должен был проверять врач, но это было чисто формально. Неоднократно бывали случаи, когда почти все отделение, исключая нескольких человек, бегали в туалет всю ночь подряд по два - три раза. Иногда некоторые из больных не выдерживали, стоя в очереди в туалет и оправлялись прямо в камере (палате). Тогда на следующий день у нас брали анализы на дизентерию. Но не может же дизентерия вспыхнуть одновременно у восьмидесяти человек в один день. Давали нам четыре раза в неделю молоко, но это было одно название. Оно было синеватого цвета, так как это была одна вода, слегка подкрашенная молоком. Это месиво мало кто пил. В остальные дни порция масла была вдвое меньше. Сахар в чай почти не сыпали, часто ссылаясь, что так положено по раскладке продуктов. Чай давали уже какой-то спитый - светлый, светлый.

Порция масла, которую давали, таяла и уменьшалась на глазах. Более или менее нормальная порция масла была только тогда, когда дежурили два врача: или заведующий третьим отделением - Кивач Лариса Сергеевна, или наш заведующий - Подобед Владимир Семенович.

Творог должны были давать раз в неделю, но его давали очень мало - одну столовую ложку или заменяли ложкой какой-то простокваши, но чаще вообще не давали. Очень хорошо кормили только тогда, когда приезжала комиссия из Москвы или из Минска. Тогда давали творога по целой тарелке и два дня подряд, а рыбу давали такую, что мы и на воле не видели такой. В обычные дни часто давали рыбу, принеся ее в девятке (кастрюле), ставили ее на стол и, кто хотел, брал ее столько, сколько хотел, но таких больных находилось мало. Рыба была сварена с чешуей, потрохами, костями и головами и это все было разварено и перемешено, как какая-то каша.

Каша была сварена на воде, и часто даже не перемешивалось, так что все состояло из одних комков различной величины. В весенний период часто давали по три раза в день перекисшую капусту - с утра что-то вроде солянки. В обед на первое щи и вечером опять солянка. Капусту перед приготовлением не промывали, и она была такой, что ее невозможно было, есть, так как она была перекисшей. Первый год еще старались давать что-то вроде мяса, но потом порция стала уменьшаться и, в конце концов, стали приносить половину девятки (кастрюли) какой-то жижи, похожей на мясную подливу и уже на отделении подмешивать с кашей или с солянкой. Потом перестали делать и это.

В августе 1982 года в руки больных попала раскладка продуктов на месяц, на каждого больного, ее принес нам, кто-то из санитаров-зеков. В этой раскладке на больного было положено: 50 граммов мяса ежедневно, 117 граммов творога раз в неделю и 70 граммов сметаны, но этого мы ни когда не видели.

С каждым годом порции питания все уменьшались и уменьшались, а с лета 1984 года резко урезали нормы питания, и за год до моей выписки порция стала мизерной. Например, перекисшую солянку в обед давали две столовых ложки. Больным, не получавшим передачу с воли, приходилось очень плохо, очень голодно. Таких было очень много процентов семьдесят пять.

Все уходило куда-то в сторону. Кто-то благодаря больным обогащался и жирел. Все, как и положено в СССР.

Воровсиво продуктов

Из окон нашего отделения, из четырех палат - камер был виден тюремный забор, а за забором лужайка. Мимо этой лужайки шел медперсонал с работы и на работу - это нам было хорошо видно с третьего этажа нашего отделения, и мы часто об этом говорили.

Медперсонал шел на работу с пустыми сумками, домой же шли с битком, набитыми сумками еле таща их в двух руках. И так каждый день все эти годы. Сколько свиней выкормлено за счет больных и, сколько людей кормились за счет нас.

То мясо, которое предназначалось нам, жарилось для ментов и бугров (бригадиров зэков), они приходили за этим на кухню. Нам об этом рассказывали санитары-зеки. Санитары тоже воровали все, что только могли, даже передачи, которые привозили или присылали больным.
Tags: Беллетристика, Дневники, Люди, СССР
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 29 comments